Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

После знакомства с настоящей профессорской семьёй он накропал статью о Катерине Аркадьевне и так увлёкся, так вдохновился общением с молодой элегантной профессоршей, что опубликовал в своём журнале несколько её цветных фото и историю любви её матери-фронтовички и маршала Жукова, с пикантными подробностями и постельными сценами. По версии успешного в печатном деле редактора, Катерина Аркадьевна стала плодом любви великого полководца и юной рядовой валькирии.

Статья стала сенсацией. Журналисты и излишне патриотично настроенные граждане атаковали семью Дятловских по телефону и забрасывали письмами. Супруг Катерины Аркадьевны раскрывал правду всеми возможными способами, даже статью опубликовал в центральной газете, с приложенной к тексту копией свидетельства о рождении супруги. Но правда была слишком скучной.

Родилась Катенька не в окопе, как гласила новая легенда, а в столичном роддоме через пять лет после окончания войны, у советской гражданки польского происхождения, которая хоть и была участницей боёв Великой Отечественной, но в Советской армии ни минуты не воевала, а сражалась в рядах Войска Польского.

Опровержение так и не смогло перевесить популярности цветного журнала и увлекательности выдуманной истории и кануло в небытие. А атаки на семью продолжались до той поры, пока успешный редактор не вдохновился другой темой: звезда эстрады Дугачева родилась от пришельца, «правда, которую скрывает КГБ».

О Дятловских тут же забыли. А на единичные звонки с просьбой взять интервью у внебрачной дочери маршала Жукова профессор отвечал согласием, но требовал огромный гонорар в иностранной валюте и предлагал интервью с внебрачным сыном Сталина со скидкой.

Так подвешенные к потолку гаража баночки стали началом истории рождения супруги Дятловского от великого полководца Второй мировой. «Страшно подумать, — смеялся профессор, — что современные акулы пера сочинили бы, если бы подобрались к нашим плавающим клумбам или сухому ручью».

Теперь к гаечкам и болтикам не подступиться. Джип поглотил всё свободное пространство от гаражных ворот до кирпичных стен и застыл железной глыбой. Даже к его фарам влюблённые подбираются с трудом, проскальзывая вдоль стены, противоположной воротам.

— Смотри сюда — светодиодные огни! Ксеноновые фары! При повороте руля вправо или влево они поворачиваются в ту сторону, куда я повёрну руль.

— Да? А другие что? У других не поворачивают? — удивляется Лера.

— Ну что ты. Конечно не поворачивают, — огорчается её невежеству Валера и продолжает: — И представляешь, при повороте машины фары подсвечивают пространство за поворотом. Они не оставляют мёртвых зон, и даже на приличной скорости дорогу видно полностью, на всю ширину, даже в такую непогодь.

— Да? И папины фары на «Жигулях» тоже не оставляли мёртвых зон, — хлопает в ладоши Лера. — Мы с ним однажды в такую грозу попали… ох. Вода по лобовому рекой текла. Щётки как бешеные… и не справлялись. Но фары включили — и сразу дорогу полностью видно.

— Какой папа? Какие «Жигули»? Ты бы ещё первый паровоз упомянула. В моём звере, — Валера хлопнул рукой по решётке радиатора, — интеллектуальная система управления фарами. И вся машина напичкана электроникой. А разгоняется-то как! Сто кэмэ в час — за пару секунд.

— Это очень круто! — Лера ставит в воздухе лайк.

— Скажи ещё, что вы с папой на «Жигулях» так же стартовали, — усмехается Валерий и обнимает тряпичную Леру. По его телу теперь разливается нежность и нега, необъяснимое чувство, которое вызывала у него только одна женщина в мире. Рядом с ней хотелось быть сильным и защищать её от неведомых врагов. — Ладно, ты устала. Пойдём? — Валера целует платиновые волосы любимой.

— Нет, нет! Я в порядке. Я только от одиночества устаю, — торопливо протестует Лера. — Я ещё не видела, как ты за рулём смотришься. Мне кажется, высоковато. Как в грузовике.

— Совсем не так. Это же не «Хаммер» — чугунный утюг. Это аристократ. — Янович с любовью проводит рукой по рёбрам радиатора, по волшебным фарам. — Я уже покатался, мы уже прокатились с ним по Европе. Высоко, но чувствуешь себя за рулём легковой машины. Руль кручу одним пальцем. — Тут Валера просиял. — Смотри!

Мгновение — и хозяин уже оседлал зверя и хвалится без остановки через открытую дверь.

— Проклятые немцы — не оставили места для творчества! Безопасность и комфорт, видишь ли, им превыше всего! Зажрались, капиталисты проклятые. То ли дело родные «Жигули» и «Москвичи»! Машины — говно, но водителей-механиков воспитали первоклассных, как твой родитель. Да, были времена!

Доля секунды — и джип, присев на шипастых протекторах, дёрнулся вперёд, как буйный слон. По-рождественски, как колокольчики, звякнули банки на потолке. И только Янович будто оледенел и онемел. Вата набилась в уши, повисла на шее, окутала ноги.

Пока он рвёт на себе душное облако, Лера, придавленная джипом к стене гаража, хрипит и молотит сжатыми добела кулаками по чёрному лаку капота.

Он не слышит собственного крика, не чует ног, плечи обмякли и будто превратились в кисель. Где выход? Прежнюю силу сохранил только позвоночник и выручает хозяина, вывалившегося из кабины на пол. То хрустит, то зудит галоген в лампах. В его искусственном свете, как сапёр, ползёт Янович к опасной цели. Бетон царапает рёбра даже через шерсть.

Как приподнял джип, он не знает. Или не помнит. Несколько сантиметров свободы, и Лера заваливается на бок, головой в капюшоне касаясь крашеного бетона. Лицо белее белого, а глаза скрывает тень капюшона, как будто и не было их.

VII

Лера улыбнулась и решила уже махнуть рукой счастливому водителю, но глаза её выкатились, а кишки словно полезли наружу. Нижнюю часть тела напрочь отняло, будто не было вовсе, будто и не ходила она по земле. «Господи!»— кричала несчастная, но слышала собственный голос только в голове. «Господи!» — она хрипела и колотила по чёрному железу. «Боже мой…» — она наконец выдохнула и вдруг ощутила каждой клеточкой невесомую свободу.

Вот бы подпрыгнуть, и взлететь к потолку, и врезать ногой по этим звенящим гвоздями баночкам, и улететь куда-нибудь, где во тьме светятся сосны. Быстрее из этого жуткого места. Нет больше боли, нет холода. Она всегда хотела стать птицей.

— Доня! — слышит над самым ухом.

Лера вздрогнула. На потолке распласталось живое облако, свет от которого растекался по стенам и углам.

— Мама, — воскликнула «доня» и устремилась наверх. — Ой! Ты знаешь, я знала, что ты жива. Не помню, кто сказал, что ты умерла. Не помню кто. Мамочка!

Мать обняла родное дитя. Есть ли во Вселенной большая радость?

— А я хотела тебя искать. Только что хотела. Где ты была? Мамочка.

— Донечка моя, девочка, я молюсь о тебе, — ответила мать.

Когда под ногами стелется небо, наступает абсолютное счастье. Не хочется даже думать, что счастье не бесконечно.

Но опять станет холодно и больно. Нет!..